Шерас - Страница 226

226

— Превосходно… А что с этим храбрецом?

— О! Наш безумно влюбленный до сих пор молчит. Но ничего, пройдет день-два, и он во всем сознается. А когда покончим с побегом, я докажу, вот увидишь, что он был иргамовским лазутчиком и хотел убить самого Инфекта.

Тут ДозирЭ поднял голову и укоризненно произнес, обращаясь к Одрину:

— Как ты мог?.. Как ты мог, мы же были друзьями? Вспомни, как мы сражались плечом к плечу. Я спас тебе жизнь!

Одрин лишь коротко усмехнулся, отчего его тонкие, словно земляные червяки, губы причудливо изогнулись.

— Я не просил тебя спасать мне жизнь, — с вызовом сказал он. — Я прежде всего служу Божественному и готов выполнить любое его поручение, а также поручение его военачальников. Сказали бы мне подсыпать тебе в пищу яду, и я сделал бы это, ни на мгновение не задумавшись. И, честно говоря, испытал бы при этом даже некоторое удовольствие (Сюркуф согласно закивал). Однако, к великому сожалению, кое-кто оказался недостаточно дальновиден и слишком добр. Мне было поручено всего лишь наблюдать за тобой и сделать так, чтобы ты как можно скорее забыл свою бывшую возлюбленную… Что же касается дружбы — что общего может быть между знатным дорманцем, чей род положил начало нескольким монаршим династиям и владеет несметными богатствами, и каким-то грономфским бедняком, потомком презренных рабов?

— С чего ты взял, что я потомок раба? — нетвердым голосом вопрошал ДозирЭ.

— Это проще простого, — отвечал за Одрина Сюркуф. — Когда я сообщил твоему родичу — Вервиллу, что ты продался иргамам, — а признаюсь тебе, что мы вынуждены были и его как следует допросить, — Сюркуф хитро прищурился, — старик сильно занемог и через несколько дней умер. Тогда мы обыскали его жилище, но, к моему великому разочарованию, не нашли ничего предосудительного. Единственное, что меня заинтересовало, — это твой родовой жезл. Из него-то я и узнал, что твои предки были рабами.

— Да-да, ДозирЭ, — Одрин подошел ближе и взял пленника за подбородок, сильно приподняв его голову. — Ты потомок рабов и, следовательно, сам должен быть тоже рабом. Ваши авидронские правители были слишком мягкосердечны и всем вам даровали свободу. Но вам мало! Вместо того, чтобы денно и нощно молиться, благодарить богов за проявленную милость, а также чтить высокородных и смиренно трудиться на их благо, вы норовите сами забраться в наши дворцы и занять наши покои. Вы хотите владеть нашими землями, нашими богатствами, нашими женщинами. Вы хотите стать такой же знатью, как и мы, забывая о том, что по воле божьей рождены рабами и рабами навсегда останетесь. И ваши дети будут рабами. А ошибки правителей рано или поздно будут исправлены, ибо никому не дано право менять природу всего сущего.

ДозирЭ дернул головой и вызволил подбородок из цепких тонких пальцев, пахнущих благовониями. Одрин молниеносно выхватил кинжал и приставил его к горлу пленника. Сюркуф повелительно положил руку на плечо дорманца. Тот так же быстро убрал клинок и как ни в чем ни бывало продолжал:

— Самое ужасное во всем этом, что такие, как я — будущие вожди, потомки богатейших родов, появившиеся на свет, чтобы повелевать, — вынуждены быть равными с такими вот отвратительными животными, как ты. Будь мы в Дорме — ты до сих пор был бы рабом и, поверь мне, выполнял бы самую грязную работу. Не смел бы даже посмотреть в сторону женщины своего хозяина. Но Божественный слишком мягок, слишком! Он одел тебя в золотые доспехи, вручил меч Славы, пустил к себе во дворец. Тебя — вонючего бедняка, наследника всего лишь медного жезла. И что же? Где твоя благодарность за его безграничную доброту и участие? Что ты для него сделал? Чем ты ему отплатил? Молчишь? А я тебе скажу: ты самым гнусным способом крадешь его возлюбленную, составляя при этом целый заговор. На такое способна только бессовестная рабская натура, находящаяся в услужении не у своего бога, а у мерзких треклятых гароннов…

Вернувшись во дворец, Алеклия отказался от вечери и удалился в залу Голубых Вод. То великолепное настроение, в котором он находился, осматривая новый торговый форум, было изрядно подпорчено грубым, непростительным поступком Неоридана.

Неоридан Авидронский и раньше славился своим непочтительным, даже вызывающим поведением по отношению не только к дворцовой знати, но и к самому Инфекту. Лишь ему одному, как величайшему творцу современности и близкому другу Алеклии, позволялось быть фамильярным и даже дерзким с сильными мира сего. Ему всё прощалось. Выдающемуся художнику и скульптору писали интолы богатейших стран, предлагая сколько угодно золота, к нему приезжали посланцы свободных городов и лично наведывались самые влиятельные вожди. Всё это внимание, лесть, поклонение… Немудрено, что Неоридан со временем перестал здраво оценивать реальность.

Сам правитель всегда с улыбкой сносил заносчивость мастера; но сегодня Неоридан перешел все границы.

Это уж слишком. Скоро надо мной будут смеяться. Пора положить этому конец!

Алеклия с досады грубо оттолкнул неотвязчивую касандру, которая вот уже некоторое время терлась об его ногу, выпрашивая еду, и жирная птица, забавно переваливаясь с лапы на лапу, поспешила укрыться в густых зарослях камелии.

Правитель, о чем-то размышляя, уселся за свой знаменитый совещательный стол, вырезанный из цельного куска драконова дерева. Ему на глаза попалась Священная книга, которая еще совсем недавно хранилась в Берктоле в Совете Шераса и была обменена на другую, ранее принадлежавшую Авидронии. Инфект притянул ее к себе и со скучающим видом перелистнул несколько страниц, рассматривая старинные гравюры. Тут вдруг он заметил краешек листа, выглядывающего из-за толстой кожаной подкладки. Алеклия осторожно потянул его и вытащил на свет аккуратно сложенный свиток. Развернув его, он обнаружил множество непонятных знаков, которые от края до края покрывали пожелтевший онис. «Тайнопись», — догадался Инфект: примерно такими же зашифрованными посланиями обменивался и он со своими полководцами, находящимися в дальнем походе, а также с интолами и инфектами дружественных стран. Похожие письма, чаще всего голубиные, в большом количестве приходили со всех частей материка от агентов Вишневых плащей.

226