Шерас - Страница 150

150

Тхелосы Авидронии с давних пор оттачивали свое риторическое мастерство в спорах о сущности любви. Одни напыщенно утверждали, что есть только вожделение, и в этом смысле люди ничем не отличаются от животных, к примеру, от собак, а то, что называют любовью, есть некая сугубо человеческая болезнь сознания, вызванная давлением на разум раскаленной похоти. Другие философы искали ответы в храмах, находя в любви только символы божественного духа, никоим образом не связанного с плотскими желаниями. И только малая часть мыслителей, к которым с некоторой долей сомнения можно было отнести и вездесущего Провтавтха, объединяла два противоположных представления воедино, считая, что в любви разум неотделим от тела, и, когда уже «свершилось воссоединение духовное», конечной и высшей степенью, без которой не будет «радости сердец», является телесное сближение. В «Семи колодцах» Провтавтх предположил, что люди не являются более развитым видом животных, как многие считают, а скорее всего, посланцы богов и прибыли с далеких звезд. Поэтому яркие неповторимые чувства, особенно страсть к женщине, даны им свыше и являются самым ценным, что у человека есть. «Считаю, — писал Златоустый Громогласец, — что люди не осознают истинной силы любви, ибо, если бы осознавали, воздвигали б ей величайшие храмы и приносили величайшие жертвы!»

Не успели раны затянуться, как ДозирЭ бежал от лекарей в свой отряд и при первой же возможности устремился в город. Пустив Кумира рысью, молодой человек распугал немало горожан, встретившихся по дороге, и, казалось, за несколько мгновений проделал знакомый путь от Дворцового Комплекса Инфекта до малоприметной акелины с каменным порталом и массивными дверями из черного бутона. Оставив Кирикиля внизу, у входа, ДозирЭ договорился с любезной Жуфисмой и взбежал по лестнице в покои Андэль. Взяв девушку за руки, он увлек ее на хирону и там дал волю своим чувствам, смешав признания, поцелуи, клятвы, объятия, молитвы и нежные ласки в один пылкий сумбур.

— Скоро ты будешь свободна! — как бы невзначай сообщил ДозирЭ. — Мне осталось найти каких-нибудь пятьдесят инфектов…

Андэль еще никогда не видела молодого человека столь взволнованным и сначала даже перепугалась. Но потом, испытав прикосновения его тела, выслушав путаные, но непритворные откровения, люцея получила, вместе с исходившим от мужчины притягательным жаром и вместе с его горячим дыханием на ее лице, ту добрую сладостную волну страсти, которая заставила ее впервые за несколько лет разнежиться, почувствовать успокоение и защищенность.

Поначалу девушка грономфу не доверяла, принимая его чувственные порывы за обычную скороспелую влюбленность, примеров которой в акелине было предостаточно. В отличие от седовласых посетителей, давно истративших мужские силы, юнцы черпали свое сладострастие из источника более щедрого и неиссякаемого — молодости, и эту свою неистощимую похоть нередко путали с возвышенной сферой, вводя в заблуждение и без того несчастных люцей. Андэль, обладая уже достаточным опытом, прекрасно знала, что такая влюбленность легка на признания, но склонна к скорой измене и заканчивается циничным забвением. И в конце концов, кому она, Андэль, нужна, уже однажды ставшая люцеей? Нет, всё это прекрасная сказка, а на самом деле бедная уроженка Удолии обречена на вечное одиночество и (что ж поделать!) будет честно служить Инфекту и Авидронии, столь долго, сколько это потребуется. К тому же, внимательно наблюдая за своими старшими подругами, девушка пришла к странному выводу, что многие из них уже и не мыслят себя без акелин — привыкли и ни за что не променяли бы свое, по сути, несложное, а при удачных обстоятельствах и приятное дело на скучную и ответственную семейную жизнь и тем паче на тяжелый ежедневный труд в бедной городской лачуге, ткацкой мастерской или при возделываемых землях. Андэль еще томилась своим заключением, еще плакала по ночам, еще мечтала о красивом юноше на золотой колеснице, однако полагала, что рано или поздно всё станет на свои места: она свыкнется. Однако шли месяцы, а ДозирЭ продолжал проявлять упорное постоянство и постепенно смог убедить девушку в серьезности своих намерений. Сегодня же, услышав слова «будешь свободна», Андэль впервые за всё время знакомства посмотрела на белоплащного с нежной тоской, даже с каким-то родственным чувством и вдруг поняла, что, может быть, этот влюбленный грономф с решительным взглядом, еще молодой, почти юноша, но весь излучающий какую-то мощную внутреннюю силу, и есть «розовый всадник» и однажды возьмет и увезет ее навсегда в далекую счастливую страну…

Задумавшись, Андэль не ответила ДозирЭ, но это не вызвало у него удивления или обиды. Он вновь прижал люцею к своей груди, поцеловал в лоб, вдохнул сладковатый аромат ее волос, коснулся губами дивного изгиба шеи, но тут почувствовал, как что-то царапнуло его по щеке, и отстранился. То была золотая подвеска в форме Хомеи, подаренная девушке Туртюфом.

— Откуда у тебя это великолепное ожерелье? — спросил грономф, хотя и видел золотое украшение до этого несколько раз.

Андэль почувствовала резкий укол в сердце, и дивный дурман рассеялся в один миг. Она вспомнила о Туртюфе, и в груди у нее похолодело. «Он убьет его, — с ужасом подумала люцея. — Туртюф убьет ДозирЭ. Подошлет убийц или придумает иной изощренный способ. С него станется. О боги!»

— Один богатый торговец подарил, — неуверенно ответила Андэль: ее уже била мелкая дрожь.

«Так-так…»— повторял ДозирЭ, с большим подозрением рассматривая великолепное ожерелье из витой золотой проволоки и чудесную массивную подвеску…

150